«Никого нельзя победить». О чем главный блокбастер этого года, который бьет рекорды в прокате: честный отзыв на «Одиссею» Нолана

Фильм Кристофера Нолана вызвал массу обсуждений еще до того, как публике представили первые трейлеры. Споры продолжились и после старта проката. И даже миллиард долларов кассовых сборов не охладил пыл критиков, которые продолжают предъявлять к картине претензии. Обозреватель NGS.RU считает, что «Одиссею», как любое кино, можно не любить, но спорить с ней — бессмысленно. Его оценка — в авторской колонке от первого лица. Всё не то и всё не так Претензии к кастингу (выбору актеров) начались с того, что в Сети появились фотографии Эллиота Пейджа, и обеспокоенная общественность почему-то решила, что это исполнитель роли Ахиллеса. Шутки по этому поводу до сих пор ходят по соцсетям, хотя еще до начала проката стало известно, что актер играл в фильме эпизодическую роль Синона — греческого воина, оставленного рядом с троянским конем только затем, чтобы сообщить, что тут делает эта огромная деревянная лошадка. До сих пор полыхают пожары в душах возмущенной публики из-за выбора на роль Елены Прекрасной (а заодно и ее сестры Клитемнестры) чернокожей актрисы Лупиты Нионго. Часть зрителей восприняла это как необходимость следовать решениям некоего «голливудского обкома», который рассылает режиссерам разнарядки на участие актеров разных рас. Какое-то количество шуток собрал мелькнувший в кадре один раз актер с восточным разрезом глаз (родившийся, кстати, в городе Арлингтон, штат Висконсин) Уилл Ли в роли воина Одиссея. Досталось и самому Мэтту Деймону (Одиссей), и Тому Холанду (Телемах), и, наверное, почти всем остальным исполнителям понемногу тоже. Отдельных слов заслуживают ропот и насмешки над тем, во что одеты персонажи: шлем Агамемнона, сверкающие латы лестригонов (такие мифические гиганты-канибалы) и даже плед-лаваш богини Калипсо. Давно уже не было фильма, который настолько сильно разделил общественность еще до того, как кто-то успел посмотреть его. И продолжает разделять после начала проката. Как это снято Сюжет «Одиссеи» в общих чертах должен помнить каждый, кто осилил хотя бы в пересказе программу средней школы. В этом смысле было немного странно слышать все эти претензии к исторической недостоверности деталей применительно к истории, где действуют вымышленные существа и боги. Строго говоря, и сам Гомер (если предположить, что такой человек действительно существовал) жил через 400 лет после событий Троянской войны, так что даже для него это были дела давно минувших дней. Фильм построен на воспоминаниях и рассказах, которые сын Одиссея Телемах пытается собрать в попытках понять, куда делся отец, не вернувшийся с Троянской войны. События всплывают в коллективной памяти не как стройная история, а скорее как череда ночных кошмаров. Вот Менелай рассказывает Телемаху, как они сидели внутри этого проклятого деревянного коня, и троянцы чудом не поубивали их всех, едва они из него вышли. Вот Одиссей с грехом пополам сбегает от циклопа Полифема, чтобы в следующем эпизоде попасть на остров лестригонов. Вот он уже путешествует в царстве Аида, где встречает и Агамемнона, и Синона, и всех погибших своих бойцов. Всё это не выглядит частью какого-то понятного (пусть и пугающего) мира. Кажется, что, по замыслу режиссера, зритель должен регулярно задавать себе один и тот же вопрос: что, собственно, здесь вообще происходит? Нолану совершенно не важно, насколько те или иные костюмы или внешность актеров будут «исторически достоверны». Его «Одиссея» имеет к реальной Древней Греции отношение не больше, чем Готэм из фильмов про Бэтмена к настоящему Нью-Йорку. В этом, кстати, его принципиальное отличие от «Трои» (18+) 2004 года, где Вольфганг Петерсон предпринял попытку как раз «приземлить» античную историю и рассказать, как это могло быть «по-настоящему», без участия богов. Кристофер Нолан же снял это кино не для клуба реконструкторов и любителей античности. Его цель — затянуть массового зрителя в свой мир, выдернув из кресел с попкорном и просмотра уведомлений в соцсетях. И, судя по сборам, ему это удалось. Про что кино «Одиссею» уже окрестили «мощным антивоенным высказыванием». На первый взгляд, для этого есть все основания. Взятие Трои выглядит не торжеством победителей, а погружением в бездну, бессмысленным и беспощадным, где уже никого не интересуют изначальные мотивы. Все так увлечены убийством и разрушением, что никакое идеологическое оформление этого безумия вроде бы уже и не нужно. Формальные победители в Троянской войне оказываются одновременно ее жертвами. Агамемнона убивает собственная жена: перед походом он принес богам в жертву ее дочь, поэтому она, видимо, затаила обиду. Теперь он обречен на вечные скитания по выжженным равнинам Аида, где ему, кроме чудом заглянувшего на огонек Одиссея, даже и поговорить-то не с кем. Рядом с вернувшимся с войны Менелаем сидит не «гений чистой красоты» (ради которого всё вроде бы начиналось), а, по сути, рабыня с потухшим взглядом и шрамом в половину лица. Да и сам Одиссей, потеряв всех товарищей по оружию и с трудом выиграв битву с женихами в своем дворце, совсем не выглядит победителем. Собственно, в этом и можно увидеть основной посыл автора. Так же, как на войне, в жизни нельзя никого победить — можно только выжить, да и то временно. Так же, как и в «Начале», в конце фильма Нолан ставит не точку, а вопросительный знак. Потому что последние кадры с их необычно яркими (по сравнению с остальной картинкой) красками похожи не на счастливое завершение истории, а, скорее, на предсмертные грезы, которые даровали боги главному герою. Нужно же ему дать передохнуть перед куда более мучительным путешествием, у которого никакого счастливого конца уже точно не будет.