Один в поле воин: как единственный житель заброшенного хутора пытается доказать властям, что он не призрак

Еще в 90-е Виктор Валентинович Ткаченко поселился в хуторе Паркшееве под Азовом. Построил здесь дом, вырастил двух сыновей, дождался восьмерых внуков. Спустя годы он остался единственным жителем в родном хуторе. Дети выросли и уехали в Ростов, с женой развелся. Поселение на границе трех районов пришло в упадок и оказалось не нужно ни одному из трех административных округов. Населенный пункт есть на картах, но чиновники отказываются его признавать, предпочитая не слышать обращения единственного хуторянина. 76-летний Виктор Ткаченко не хочет уезжать из родного дома и впервые в жизни просит о помощи, но ему отказывают. Репортаж специального корреспондента 161.RU Сабины Бондарь о хуторе, которого нет, и о судьбе человека, ставшего невидимым для властей. Из истории хутора Хутор Паркшеев по документам относится к Неклиновскому району Ростовской области. Он расположен в двух километрах от Таганрогского залива Азовского моря, на правом берегу ерика Платов и чуть севернее хутора Лагутника Рогожкинского сельского поселения. Хутор находится на пересечении Азовского, Неклиновского и Мясниковского районов. Но в современных реалиях территориальные границы пришедшего в упадок поселения никто не хочет признавать. В исторических справках сказано, что территория, где расположен хутор Паркшеев, относится к низовью Дона, куда еще в 1779 году добрался один из поредевших караванов армян-переселенцев с Крымского полуострова. В состав Мясниковского района был включен хутор Калинин, Хаперский сельсовет с хуторами Недвиговка, Хапры, Паркшеев и Мокрый Чалтырь. К слову, в разных источниках хутор называют по-разному: Паркшеев, Поркшеев и даже Паракшеев. И всё же в документах, сохранившихся у единственного жителя Виктора Ткаченко, он значится как хутор Паркшеев. Но к истории названия поселения мы еще вернемся. «Я вынужден собирать дрова, чтобы выжить» Дед Витя — так мы его стали называть, пока готовились к поездке, — написал в редакцию письмо. В нем он рассказал, что просит местные власти провести в его дом газ, так как уже не в силах собирать дрова, чтобы перезимовать. Техническая возможность для этого есть. Но чиновники судятся с пожилым человеком, потому что не хотят признавать хутор. Из письма стало понятно, что мы едем искать поселение на пересечении трех районов, которое предпочитают не замечать. «Мне 76 лет. Я в свои годы вынужден собирать дрова по округе, чтобы выжить зимой. Без документов о принадлежности к району невозможно оформить и подключить газ к моему дому, хотя техническая возможность существует. Мне непонятно, почему я, гражданин РФ, вынужден жить в таких условиях из-за нерадивых судей и глав администраций. Они по формальным основаниям отказали мне. Я родился в послевоенные годы. Многое видел и прошел. Да, было тяжело, но мы чувствовали поддержку государства, а теперь что? Наши внуки и дети погибают на CBO. Погиб и мой внук, он награжден орденом Мужества! Я и сам бы пошел туда, если бы годы позволяли, и не отсиживался бы в теплых креслах, отапливаемых газом домах, как это делают чиновники и судьи. Действия главы администрации Неклиновского района, его подчиненных и судей считаю предательским по отношению к собственному народу и гражданам России». «КАМАЗ только падал» Выдвигаемся с нашим фотографом Евгением Вдовиным в хутор и пытаемся на картах понять, где он расположен. Путаницу создает название поселения, которое написано по-разному в различных источниках. — На такси вы туда не доедете — просто не найдете, — сообщил нам по телефону адвокат деда Вити и пообещал отвезти лично. — После плюсовой температуры дорога будет размыта, асфальта там нет. Доедем до хутора Топольки, а там вас заберут на внедорожнике. Только он осилит грязь по полям. По пути не наблюдаем ничего необычного, и вдруг — кораблик на асфальте. Судно несколько лет назад выбросило на берег после низовки (низовой ветер, который уносит теплую воду в море, а у берега она становится холодной и выходит зачастую из берегов, вызывая подтопления. — Прим. ред.). Хуторяне сумели оттащить его на край дороги и оставили как трофей. Местная достопримечательность добавляет особый шарм и колорит этим безлюдным просторам. «Внедорожником» адвокат назвал «буханку» — из семейства легендарного советского УАЗа, которая помчала нас по бездорожью. За нами приехал племянник деда Вити, который работает в Донском парке. Крепкий парень в камуфляже ловко запрыгнул в машину и с деревенской простотой осмотрел нас. И мы помчали. — Держитесь крепче. У нас тут нет асфальта, — бросил он напоследок, словно намекая, что поездка будет экстремальной. Проходимость отечественного автопрома не подвела. Куски грязи кружились в воздухе, а мимо проносились родные просторы, украшенные многолетними пнями и какой-то безысходностью. Раскачиваясь стремительно из стороны в сторону, машина мчала нас в хутор, где остался единственный житель — дед Витя. Мимо проносились проснувшиеся после зимы поля, окруженные электрической изгородью для скота прямо от дороги. Насколько это законно и безопасно, осталось вопросом. От встретившихся по дороге донских коней веяло свободой. Они как будто провожали нас взглядом, не понимая, что на их территории делает железный сородич. Множество баранов выглядели как белое пушистое облако в окружающей их хтони. Животных разводят местные чеченцы, а вокруг расположен Донской природный парк, где работают жители из ближних хуторов. К хуторам проведен газ, и мы видим много газораспределительных узлов, что на первый взгляд, может говорить о том, что население живет и радуется благам цивилизации. Казалось бы, жизнь вокруг кипит, но полуразрушенные дома на фоне добротных фермерских строений, ветряков и солнечных батарей выглядят очень контрастно. От домика деда Вити нас отделяет не больше километра. Добрались до поселения Лагутник. Водитель подъезжает к мосту, сделанному из дерева и железных листов. Рядом красуется табличка «Аварийный мост», но, кажется, она его не смущает, потому что мы просто взлетаем по нему и оказываемся на другом берегу. — Там на мосту нет половины брусков, а есть места, где железные настилы висят просто в воздухе, — комментирует дорогу племянник нашего героя. — Но вы не бойтесь. Он прочный. Семь тонн выдерживает. Там только один раз КАМАЗ упал, но водитель сам виноват: колесо не туда выкрутил и его повело. Потом доставали его тут кранами, лебедку к дереву привязывали. Достали. Жив. Нормально. «Так глаз и вытек» Въезжаем в хутор по бездорожью, мимо проносятся кладбища из автомобилей, разрушенных участков и остатков домов. Даже некому сдать на металлолом, видимо. — Что-то вынесла низовка, что-то бросили бывшие хозяева. Так и собралась эта груда металлолома. Всё. Приехали, — говорит водитель и останавливается у хижины в зарослях. Вокруг бегают куры, что напоминает о жизни. Пару минут мы находимся в оцепенении, потому что дом деда Вити совсем не такой, каким мы его представляли. Его много раз топило низовкой, был даже пожар, но Виктор Ткаченко не сдавался. Он снова и снова его ремонтировал, осушал участок и продолжал жить в своем доме, который построил еще в 90-х. Невысокий мужичок лишь с одним здоровым глазом, в камуфляжной одежде и резиновых сапогах встречает нас у хижины, которая больше напоминает лабиринт из дерева, кирпича и шифера. Вокруг участка разбитые старые автомобили, заросли и солнечные батареи. Между холостяцким бытом прослеживается безысходная хтонь и дикая любовь хозяина к этому месту. Мужчина потирает опухшие от труда руки, круглые костяшки выступают, а мозоли словно срослись с кожей. — Здравствуйте. Проходите в мою обитель. — Как живете, дед Витя? — Как живу? Да нормально. Сейчас весна будет, вообще будет хорошо. Зимой вот проблема. Дровами отапливаю, в лесок за ними хожу. Ну уже я дрова возить не могу, потому что глаз один остался. Еще осталось один выбить, а там заросли (смеется). Если наткнуться еще раз — всё, гибель. Слепым очень тяжело быть. — А что с глазом случилось? — Наткнулся на арматуру, когда малину подвязывал. Боль была просто адская. Я думал проткнул его насквозь. На месяц ослеп. А на другом глазе была катаракта, и я и так не видел. Травмированный глаз неоперабельный сказали. Так глаз и вытек, не восстановить. Ростовские врачи не взялись, послали в Краснодар, — сетует дед на своих медиков. Но перед этим был печальный опыт в БСМП Ростова. — Когда меня привезли с травмой в БСМП Ростова, то врачи оказались просто сущими вандалами. Они даже давление мне не померили. Пытались хрусталик вставить в этот же глаз. Что-то закапали, и такая адская боль началась. Как брызнула кровь из глаза в прямом смысле. Они мне совали, пихали, а кровища из глаза течет. Врач говорит: «Всё. Не надо, а ну померяем давление». Меряют давление, а у меня — 240. У меня никогда давления не было. И вот после этого у меня аритмия сердца началась, — вспоминал дед Витя, но уже с улыбкой. В Краснодаре катаракту на втором глазе ему прооперировали, и он стал видеть хотя бы одним. — Месяц был слепой. Это ужасно. Лучше сразу умереть. Когда я увидел мир после операции хоть одним глазом, то это было счастье неописуемое. Это настолько счастливый день у меня был. Я врача этого за бога считал. Второе рождение было. На второй глаз навсегда ослеп, — делится эмоциями пожилой собеседник. «Я же существую…» Виктор Валентинович признаётся, что теперь по саду ходит в больших специальных защитных очках и боится отправляться в лесополосу за дровами. От того и просит он районную администрацию провести газ к дому. В 1991 году он приобрел участок и построил своими силами дом. Но право собственности не оформил своевременно из-за путаницы в принадлежности хутора к районам. Дед Витя получил справку, оформил разрешение на участок и строительство. В документе на разрешение было указано, что хутор относится к Мясниковскому району. — Говорят, для тебя одного никто газ сюда тянуть не будет. А его тянуть и не надо. Он тут рядом. Мне нужен только документ о том, к какому району дом мой относится, — рассказывает наш собеседник, устраиваясь у теплой самодельной печи в хижине. — Меня должны узаконить как-то, зарегистрировать дом. В Чалтыре говорят, что хутор уже не существует. Но я же существую и прописан у вас, и пенсию там получаю. Четыре года назад дед Витя обратился в ПAO «Газпромраспределение» по области, чтобы получить проект газификации дома, но для подключения у него потребовали правоустанавливающие документы на дом. Администрация Неклиновского района отказалась выдать регистрацию. В документах у хуторянина на приобретение участка указан Мясниковский район. Вот такой каламбур получился. В 2022 году он начал заниматься оформлением документов, но в администрации Мясниковского района ему сообщили, что хутор и жилой дом «в результате уточнения границ муниципальных образований» находится на территории Неклиновского района и за оформлением ему нужно идти в администрацию Неклиновского района. Там сказали, что дом деда Вити находится на территории их района, но в составе населенных пунктов района не значится. Наш герой был вынужден обратиться в районный суд с иском о признании права собственности на дом. Суд признал право собственности и поддержал Ткаченко, но администрация Неклиновского района подала апелляцию и ростовский облсуд отменил решение суда первой инстанции, отказав в признании права собственности на недвижимое имущество. Согласно документам, решением исполнительного комитета Хаперского сельского совета народных депутатов Мясниковского района Ростовской области от 29 мая 1991 года № 44 гражданину Ткаченко В. В. выделен земельный участок для ведения крестьянского хозяйства в хуторе Паркшееве. 21 октября 1992 года председателем исполкома Хаперского сельского совета утвержден генеральный план застройки земельного участка в хуторе Поркшееве. В 1993 году он построил дом, имея на руках все разрешительные документы. «Детей кормил таранкой» — А как же всё-таки правильно называется ваш хутор? — спрашиваю. — Парк-ше-ев, — по слогам, немного с детской обидой говорит дед Витя. — Когда прописывался, это секретарша написала Паракшеев. А потом в документах посмотрела, говорит: «А вообще-то Паркшеев. Да какая тебе разница?» Ну и всё время вот это вот идет теперь путаница. Предприниматель Паркшеян тут жил до этого, вот в честь него и хутор назвали. В Чалтыре он сейчас живет. — Сколько же у вас тут народу осталось? — Один я. У нас на хуторе один дом жилой остался — мой. Второй — в конце, там жил Мишка. Ну он там сейчас не живет, так, приезжает на рыбалку, — с грустью отмечает дед Витя. С Мишкой-то они вместе не раз рыбачили, но даже у соседа не получилось зарегистрировать домовладение, которое он даже в свое время приподнял, чтобы уберечь от низовки. Дом стоит на металлических шпалах, но там сейчас на постоянной основе никто не живет. — Как вы вообще сюда попали? — Я ж тут 30 лет живу уже. Работал на военном заводе «Гранит». Выпускали навигационную аппаратуру — радиолампы огромной мощности. Началась перестройка. Завод перешел на трехсменную работу, а зарплаты было ноль. Двое пацанов подрастали. Что делать? А я сюда на рыбалку ездил. Ну, думаю, надо тикать сюда, в деревню. Чем-то же кормить надо было семью. Ну и уехал сюда, — с блеском в глазах рассказывает наш герой, как будто возвращается на 30 лет назад. — Сюда приехал, палатку поставил, вот там стояла (показывает на двор. — Прим. ред.). Тут с пацанами как раз на детские каникулы приехали. Рыбы было дуром («очень много» — просторечие. — Прим. ред.) просто! Дед Витя тяжело вздыхает и говорит, что сейчас уже рыбу вообще по пальцам можно пересчитать. После того как часть территории признали природным парком, а частники завели хозяйство, то местами на воде перекрыли доступ к рыбе. На нерест больше не заходит судак и линь, а раньше много было. — Детей кормил таранкой. Поставил тут сеточку такую самодельную. Таранка по локоть (показывает. — Прим. ред.) вот такая вот икряная шла. У детей спрашивал, мол, что есть будете. Были сосиски, колбасы. На неделю приезжали, а они говорят: «Таранку». Так всю неделю одну таранку и ели, — вспоминает наш герой. С самого начала дед Витя влюбился в эти места. Говорит: «Тут живу, а в городе задыхаюсь». Осмотревшись, он твердо решил перевезти семью в хутор и даже нашел бывшего хозяина подворья, где позже построил дом. Тогда хуторяне рассказали, что его дом сгорел и вскоре владелец бросил участок и уехал. — Нашел его, поехали в этот сельсовет, там всё оформили. Тогда всё было просто. Он написал что-то вроде: «Прошу открепить от меня участок такой-то». Я написал: «Прошу закрепить за мной участок такой-то». Печать поставили и разъехались, — с улыбкой рассказывает дед Витя. — Дом я построил не сразу. Сначала поехал в Недвиговку (хутор в Мясниковском районе. — Прим. ред.), тут у нас разрешение брал, потом в Чалтырь. Там в архитектурном отделе мне нарисовали строение и планировку дома. Ну и потом постепенно в 90-е построил дом. «Без газа я не выживу тут» — А как же вы продукты приобретаете и где? — Магазина тут нет. Ближайший в паре километров. Я вообще люблю сухари. Беру себе на месяц булок 10 хлеба и сушу, а когда и 20. Сушу на печке и пользуюсь сухарями. Я уже привык. Я уже даже, когда приезжаю куда-то, то спрашиваю: «А у вас сухарей нет тут?» Я от хлеба отвык, — смеется Виктор и продолжает рассказ. — А так у меня тут курочки. Раньше хозяйство было: и коровы были, и свиньи, и чего только не было. Здоровье было, и огород огромный сажали. Ну семья не голодала в девяностые, и рыбы было навалом. Кругом по периметру хутора мы видели газораспределительные установки. Спрашиваю, ведь провели же газ в ближайшем хуторе Лагутнике. А дед Витя усмехается и отвечает: «Конечно. У нас тут газ свой везде». В Лагутнике осталось, по рассказам нашего героя, человек сто от силы. — У нас тут уж нет ничего: кабаны да я, — говорит дед Витя. — Дикие? — Конечно. — Не страшно? — А кого тут бояться? Тут только дикие кабаны. А кабаны что? Они ж свои. Я когда-то работал в парке Донском и в вольере кабанов этих кормил. Помню, стою, а молодежь вокруг ног моих собралась. Самки меня не трогали, а вот был хряк. Тот не подходил никогда, и, видно, меня приревновал к этим поросятам, — рассказывает дед Витя с особым азартом, как будто это было вчера. — У меня в руках были вилы. Я смотрю, а он голову наклонил и медленно в мою сторону. Думаю: «Ну сейчас кинется». Шевельнусь, не дай бог, наступлю малым на ногу, запищат, и он меня порвет. Кабан разгоняется — и на меня. Ну я вилами и попал ему в ноздрю. Он вместе завизжал и побежал, а я прыгнул на крышу. Не знаю, как я это сделал. Там крыша примерно 1,70 м. Сказать, что для комфортных условий проживания деду не хватает только газа, нельзя. Но именно его отсутствие может вынудить его покинуть дом. Говорю ему, что в хуторе же нет электричества и воды, а дед хитро улыбается и идет к маленькой раковине. Открутил кран и вода пошла. — Вода есть в колодце. Насос под давлением, поэтому и в доме. Нормально у меня с этим всё, — прищурившись говорит дед Витя. — Я по образованию электронщик. На «Граните» программированием занимался. Это завод гранулы выпускал. А здесь дом был замначальника гранулятора. Туда свет протянули, ну и у меня был оттуда. Завод потом развалился, в доме всё померли и света не стало. Вот подручными средствами себе сделал электроустановку. Помогли знания и опыт в профессии. А вот без газа я не выживу тут. «Ни денег, ни желания» Когда дом для всей семьи был готов, Виктор Ткаченко пошел его регистрировать, но к тому времени в стране менялось многое. Перемены не обошли стороной и родной хутор деда Вити. Много лет хуторяне жили на государственных землях и платили за нее. Самообложение и прочие блага — всё оплачивали в Недвиговке. — Поставили нам потом мента из ОБХС по воде, и началось. Тот сказал: «Деньги с них не брать, это не наша земля, а земля Неклиновского района. Пусть идут прописываются в Синявку». Это граница между Неклиновским и Мясниковским районами, как раз где речка течет под мостом, — вспоминает дед Витя. — В Недвиговском сельсовете я спросил: «Может, мне сразу пойти перепрописаться туда?» Там сказали: «Не-е, мы этот хутор никому не отдадим». Потом пришел этот начальник по воде, а тогда к власти все милиционеры приходили и сказал: «Больше с ними никаких дел, и всё». Там хуторянину тоже были не рады и прямо сказали: «У нас тут не дачные места. Мы землю там не даем». — Этот по воде отказался, туда не приняли. Я говорю: «Извините, но платить некому, я поживу пока так». Я не знал, где оформлять. Надо было жить… И вот теперь снова обратился, но никто не может найти краев. Нахожу сведения о хуторе Паракшееве. Он есть на «Яндекс Картах», и даже виден дом деда Вити. В хуторе, где раньше проживали сотни семей, сейчас осталось только два домовладения: деда Вити и семьи Ивановых. Они с 20 февраля 1991 года зарегистрированы по месту жительства в хуторе Паркшееве, так же как и наш герой. — Здесь у нас только я один остался, — с грустью говорит дед Витя. — Дети подросли, уехали в Ростов. У них началась своя жизнь. У младшего пятеро детей, у старшего — трое. Они зовут к себе, но я там не могу. Да и потом, куда ехать к детям? Кто я там буду? Я тут привык. Больше 30 лет живу. Я там сдохну через месяц… Да пробовал я уже уезжать, когда дом у меня горел как-то. Сразу здоровье падает. Да и потом, уже я тут прожил самые такие годы. Назад пути нет… Дед Витя говорит, что в документах власти красиво пишут. Всё у них ладно, а его как будто нет вместе с этим хутором. Чиновники от решения этого вопроса отмахнулись и сообщили уже другие причины. Хутор и территория отнесены к особо охраняемой природной территории парка Донского. Земля отрезана от остальной территории Неклиновского района рекой Мертвый Донец. Мосты, существовавшие до 90-x годов, были разрушены, а прямой дороги от райцентра туда нет. Добраться можно только через Ростов и территорию Азовского района. — У района нет ни денег, ни желания, чтобы обустроить дорогу к хутору, поэтому проще признать, что ни хутора, ни меня с моим домом просто не существует, — вздыхает дед Витя, перебирая голыми руками горящие поленья в печи, не чувствуя жар мозолистыми руками. «До этого еще не опустился» На маленькой кухне висит клетка, в которой весело щебечут щеглы. Дед Витя говорит, что без природы и без живых существ жить не может. С трудом представляю, как он зимой жил в хижине один во всём хуторе. Вроде на свободе, а как в клетке. Он бодрится и говорит, что у него всё есть, кроме газа. Суровый с виду, но очень самобытный и харизматичный дед Витя признаётся, что каждый раз после низовки, сам себе говорил: «Всё брошу и уеду». Низовка уничтожает всё, а когда-то на этих полях рис выращивали. — Сколько их уже было. Вода поднимается до крыш домов, разрушает всё, что ты тут наготовил. Потом проходит неделя, другая, земля подсохла, и всё… Думаешь: ну как бросать? Всё мое, родное! Уже не хочется никуда ехать. Одному тут не страшно, — рассказывает наш герой с особой теплотой. — Единственное — дроны у нас тут летают день через день. Вышел, вон там стою и слышу, гудит над головой. Стою и думаю: что делать? Я под виноград спрятался, стою под листвой. Покружил, покружил, а потом смотрю: удаляется. А так тут дронов много. Как сюда подлетает, я свет тушу, потому что один огонек в поле. Размышляя о нынешних реалиях в стране и мире дед Витя как будто хочет переключиться, но с горечью после долгой паузы говорит, что недавно было 40 дней, как похоронили старшего внука Кирилла. Он погиб перед новым годом на СВО. Парнишке было 23 года. — Кирилл был оператором дронов. Ну… Догнал его дрон, — отводит взгляд дед Витя в сторону. Они ж ходят, собирают там потом их. Он с пацаном молодым был. Тому 18 лет. Кирилл накрыл его собой… Погиб 30 декабря. Как кружат над головой, так сразу и думаю о нем… Вспоминая внука, дед Витя быстро меняется в лице, как будто окунается в прошлое. Именно с Кириллом он часто ездил летом в лесополосу за дровами и заготавливал их для зимы. Летними вечерами оба наслаждались рыбалкой, ведь «то сазан придет, то лещик». — С ним на лодку нагружали, привезем, потом перетаскиваем. Как один, так сплавляю по речке. Там нарублю, свяжу, когда течение воды в эту сторону, то цепляю было за лодку и поволок сюда в сторону по течению. Ну короче. Не скучали. От мокрых дров быстро забивается дымоход. Обычно 100 килограмм заготавливали вместе с ним на зиму, — хмурится дед. — Ходили в заброшенный сад — отсюда где-то километр. Вот хотел бы что-то с газом придумать. Но не торопятся сюда проводить. «Русский солдат — добрый солдат» Оказалось, в семье у деда Вити много историй про войну. В 1968 году он служил в Германии и как раз случился путч в Чехословакии. Молодых бойцов сразу забросили туда через полгода после призыва. Дед Витя помнит четко до сих пор по минутам всё… — Патроны не дали, сказали: «Ваше оружие — штык-нож. Русский солдат — добрый солдат». Оружие и патроны дали полякам и немцам. Те стреляли по чехам, а нам запретили. Сказали: «Кто вскроет ящик с боеприпасами, пойдет под трибунал», — рассказывает дед Витя. — Ну вот мы со штыком, без гранаты пробивали себе там дорогу. Американцы стояли уже на границе. Мы за два часа захватили эту Чехословакию. Такой в армии, казалось, был бардак тогда, и такую операцию провернули. — Долг Родине вы отдали сполна, получается? — Родине долг отдал. Старший сын тоже. Он в Абхазии был во время военного конфликта десантником. Чудом выжил: пуля в грудь попала, вышла под мышкой. Под сердцем прошла, не задела, — и снова у деда Вити был тот самый глубокий взгляд, который я уже видела. — Все твердят: «Уезжай, уезжай». Кому я там нужен в Ростове? Меня там кто знает, что ли? Когда дрова метаешь в печь, то тепло? Но как их сейчас искать? Мне больше ничего и не надо, только бы газ провели. «Я счастливый человек, потому что я дома» В домике у деда Вити всё далеко от футуризма. Стена теплой печи выложена пустотелым кирпичом, рядом щебечут щеглы, а на столе в миске лежат яблоки как с натюрморта Сезанна. Дед Витя предлагает попить горячего чая. Любитель трав рассказывает об их целебных свойствах. Как-то вылечился, говорит, при температуре 40 лишь чаем из цветков бузины. На кухне у окошка стоит портрет женщины из прошлого века. Это мать деда Вити. Видно, что тут собрано всё воедино, что дорого сердцу этого самобытного русского мужика из хутора. Напротив портрета матери висит картина, где Григорий Мелихов с Аксиньей. Как будто в одном месте воссоединились несколько эпох, и на секунду кажется, что совсем неважно, что вокруг степь, разруха и пустота. — Для одного человека тянуть газ два километра они не хотят. Если они захотят, то делов-то на неделю. Если я еще раз за дровами пойду и последний глаз там оставлю, то это будет всё. Тогда я точно уеду, тогда мне газ уже не нужен будет. Придется кому-то со мной нянчиться. Легче умереть, — рассуждает дед Витя. — Я тут живу. Я если уезжаю на два дня отсюда, то у меня уже ностальгия такая начинается и тоска.