Нефть по 110, «черный дождь» и спасение бюджета. Как на экономике России и мира уже отразился конфликт в Иране

Начало торгов в понедельник, 9 марта 2026 года, стало сюрпризом даже для тех, кто давно следит за рынком. Цена Brent уверенно превысила 110 долларов за баррель, а российский Urals в отдельные моменты доходил до 103 долларов и временно торговался даже с премией к эталону. «Фонтанка» внимательно изучила, что в мире говорят и, главное, делают на фоне новой экономической реальности и к чему это всё может привести. Причина скачка цен на нефть очевидна: Ормузский пролив, через который проходит около пятой части всей мировой морской нефти, по сути перекрыт после ударов США и Израиля по нефтяной инфраструктуре региона на выходных. Танкеры стоят на рейде, страховщики отказываются покрывать риски, а над Тегераном, по сообщениям, выпадает «черный дождь» — токсичные осадки от горящих нефтехранилищ. В целом аналитики ждали чего-то подобного, но до сих пор уровень в 100–120 долларов за баррель нам обещали, только если пролив будет закрыт долго — несколько месяцев. Однако оказалось, что и недели вполне хватило для возврата в 2022-й, когда рынок так бурлил в последний раз. Для России такая ситуация — это одновременно и неожиданный шанс подлатать бюджет, и целый набор новых рисков. Проблемы российского бюджета: от запланированного дефицита к реальной дыре Для российского бюджета новость выглядит обнадеживающе на первый взгляд, но давайте посмотрим внимательнее. Закон о бюджете на 2026 год был сверстан из расчета Urals по 59 долларов. Однако реальность уже в январе показала совсем другую картину. Нефтегазовые доходы упали вдвое по сравнению с январем 2025 года — всего 393 миллиарда рублей (минимум за пять лет). Дефицит бюджета за один только первый месяц составил 1,7 триллиона рублей — почти половину от запланированных на весь год 3,8 триллиона (1,6% ВВП). Аналитики и источники, близкие к правительству, предупреждали заранее: при сохранении низких цен, скидок на российскую нефть и крепкого рубля дефицит мог вырасти до 8–10 триллионов рублей (3,5–4,4% ВВП). Основная причина — резкое сокращение поступлений по НДПИ (налог на добычу полезных ископаемых), который напрямую привязан к цене Urals. Компании продают нефть за валюту, государство получает свою долю через НДПИ, налог на прибыль и дивиденды госкомпаний. Экспортные пошлины сейчас минимальны, поэтому вся надежда именно на цену барреля. При текущих 100+ долларах дополнительные поступления по НДПИ могут дать бюджету 1,5–2,2 триллиона рублей за год. Но это не панацея. Правительство уже приостановило продажу валюты из ФНБ и рассматривает снижение «цены отсечения» в бюджетном правиле, чтобы тратить резервы медленнее и меньше зависеть от внешних шоков. Что такое «отсечение» в бюджетном правиле Простыми словами, это базовая цена, по которой считается «нормальный» доход бюджета. Всё, что выше, автоматически идет в Фонд национального благосостояния (Минфин покупает валюту). Всё, что ниже, покрывается за счет продажи валюты из ФНБ. Сейчас базовая цена около 59 долларов. Снижение, о котором после провального января заговорили в российских верхах, сделает правило жестче и защитит резервы. Но это, конечно, было бы признанием серьезных проблем в экономике страны. Обязательная продажа валюты и рубль Экспортеры обязаны возвращать и продавать часть валютной выручки на российском рынке. При высоких ценах и премии Urals к Brent долларов и юаней на бирже станет больше. Результат — рубль укрепляется (прогнозы пока говорят о 80–90 рублях за доллар вместо планировавшихся ранее 100+). Для бюджета это частично минус (меньше рублей от каждого барреля), для населения — плюс: импорт дорожает медленнее. Почему дефицит почти всегда разгоняет инфляцию Когда государство тратит заметно больше, чем собирает, а покрывает разницу за счет заимствований или косвенного увеличения денежной массы, спрос в экономике опережает предложение. В условиях нынешней экономики, санкций и ограниченных мощностей это почти гарантированно приводит к росту цен. Центробанк держит высокую ключевую ставку, но если фискальный дефицит слишком большой, монетарная политика работает слабее. Почему цены взлетели именно сейчас Главная причина чисто физическая. Через Ормуз ежедневно проходит 20–21 миллион баррелей нефти. Иран после ударов полностью остановил движение танкеров. Даже Саудовская Аравия и ОАЭ не могут быстро перенаправить потоки. Страховые полисы отозваны, ставки фрахта взлетели до рекордных значений. Аналитики предупреждали об этом заранее. Хорхе Леон, руководитель геополитического направления Rystad Energy, еще несколько дней назад говорил: «Мы рассматриваем сценарий, когда нарушение в Ормузском проливе продолжается дольше нескольких дней — недели или месяцы. Тогда мы определенно видим возможный сценарий в 100 долларов за баррель». Аналитики Goldman Sachs оценивают дополнительную премию за риск уже в 18 долларов и предупреждают: при полном месячном закрытии цена может вырасти на 10–15 долларов даже с учетом альтернативных маршрутов и резервов. Второй фактор — удары по самой инфраструктуре. Терминалы горят, добыча в Ираке уже заметно просела. Citi прямо указывает: если пострадает региональная инфраструктура, цены могут подскочить до 120 долларов (вероятность они оценивают в 20%). Плюс ко всему — паника на рынке и вторичные эффекты: остановка поставок СПГ из Катара, метанола и других товаров. Глобальные последствия: удар по алюминию, СПГ и метанолу Мир получает классический «шок предложения». Бензин, авиакеросин, химия — всё это неизбежно подорожает. Особенно чувствительными оказались три направления, которые напрямую связаны с Персидским заливом. Во-первых, алюминий. Страны Залива обеспечивают пятую часть мирового производства металла за пределами Китая. Ключевые мощности сосредоточены в ОАЭ (примерно 2,7 миллиона тонн в год), Бахрейне (1,6 миллиона тонн), Саудовской Аравии, Катаре и Иране. Когда пролив закрыт, останавливается не только экспорт готового алюминия, но и поставки сырья — бокситов и глинозема. Уже объявлен force majeure на поставки от Aluminium Bahrain (Alba). Цены на Лондонской бирже металлов рванули вверх и достигли четырехлетнего максимума — около 3340 долларов за тонну. Аналитики Goldman Sachs предупреждают: при месячной остановке производство может сократиться настолько, что цены легко пробьют отметку 3600 долларов, а в худшем случае приблизятся к 4000. Это прямой удар по автопрому, строительству, упаковке и электронике по всему миру. Тут стоит напомнить: Россия экспортирует алюминия на миллиарды долларов в год. Точная цифра не раскрывается, но известно, что одному только Китаю от нас досталось в прошлом году 2,3 миллиона тонн первичного алюминия и изделий из него на 5,9 миллиарда долларов. Европа тоже у нас покупает вполне приличные объемы. Да, в 3,5 раза меньше, чем в 2022-м, но почему нам надо считать, что 755 миллионов евро, полученных в прошлом году, — это мало? Основные покупатели, к слову, — Польша, Италия, Испания. Во-вторых, СПГ. Катар — один из крупнейших экспортеров сжиженного природного газа в мире (около 20% глобальной торговли). Почти весь его СПГ идет через Ормуз в Азию (Китай, Индия, Япония, Южная Корея) и Европу. После ударов по инфраструктуре QatarEnergy объявил force majeure и остановил производство. Танкеры встали, цены на азиатском рынке уже резко выросли. Перезапуск заводов — дело небыстрое: после полной остановки требуется до двух недель, чтобы выйти на полную мощность. Для Европы и Азии это значит рост цен на газ, электричество и отопление. В-третьих, метанол. Персидский залив — мировой лидер по его производству и экспорту (Иран поставлял около 9 миллионов тонн в год, Саудовская Аравия — около 4 миллионов). Метанол идет на производство топлива, пластмасс, удобрений и химикатов. Поставки застряли в портах, и это уже создает дефицит для ключевых импортеров — прежде всего Китая и Индии. Цепочка тянется дальше: дорожают удобрения, пластики, синтетические материалы. В итоге — дополнительное давление на сельское хозяйство и промышленность по всему миру. Ну и в качестве вишенки на торте — удобрения. Многие из них делаются из газа, и на полыхающий регион приходится до 15% мировых поставок. С начала года цены на карбамиды (их как раз и синтезируют из природного газа) взлетели на 65%. На этом фоне пошли вверх и фосфаты, примерно на четверть. Нет нужды говорить, что удобрения — один из важнейших экспортных товаров России. В Китай их в прошлом году уехало на 1,6 миллиарда долларов, в Европу — на 1,7 миллиарда евро. Крупнейший покупатель там — Польша. Всё вместе напоминает 1970-е: инфляция, рост цен на топливо и сырье, замедление глобальной экономики. Не то чтобы «мы всё умрем», но эффекты очень неприятные. Три сценария, которые сейчас обсуждают аналитики Сценарий около 100 долларов (базовый, если блокада продлится недели). Хорхе Леон из Rystad Energy и аналитики Goldman Sachs считают его наиболее вероятным при быстром частичном восстановлении потоков. Сценарий 120–150 долларов (продолжительный конфликт, месяцы). Министр энергетики Катара Саад аль-Кааби предупредил: «Если война продолжится, все производители в Заливе могут остановить экспорт, и цена может дойти до 150 долларов за баррель… это приведет к падению экономик мира». Аналитики DBS Bank (часто цитируемые в индийских СМИ) говорят о 100–150 долларах в экстремальном случае полной блокады. Экстремальный шок (выше 150 долларов, полная и долгая блокада). Goldman Sachs не исключает прорыва даже выше пиков 2008 и 2022 годов. Китайские эксперты (в частности, военный аналитик Ван в Global Times) называют закрытие пролива «крайне рискованным шагом», который создаст огромное давление на все страны, зависящие от энергоносителей из Залива. В итоге скачок цен на нефть — это не просто новость на экранах. Для российского бюджета он дает реальную передышку: дополнительные доходы могут заметно сократить дефицит и дать время на маневры с резервами и бюджетным правилом. Но эффект будет ограничен укреплением рубля, сохранением санкций и возможной глобальной рецессией. Для обычных людей это и укрепление рубля (хорошая новость для импорта), и риск роста цен на бензин, продукты, автомобили и стройматериалы из-за алюминия, удобрений и химии. Мир уже вступил в новую фазу энергетической нестабильности. Сколько она продлится и чем закончится, зависит от того, как быстро разблокируют Ормуз и насколько глубоко затронут инфраструктуру. Пока ясно одно: спокойных месяцев впереди не будет ни у кого.