«К смерти надо относиться с огромным уважением»: известный судмедэксперт — о работе в морге, цинизме и черном юморе

Смерть называют самой таинственной частью жизни. О ней сложно говорить, еще сложнее делать это открыто, без ерничества и неуместностей. Но для судмедэкспертов смерть — это дело профессиональное. Один из самых известных людей в этой области — автор лекций и книг о судмедэкспертизе Алексей Решетун.

Наши коллеги из 72.RU поговорили с Алексеем и расспросили его об отношении к смерти, мифах о работе судмедэксперта и о тайнах, которые скрывает тело мертвого человека.

— Как кратко и емко описать, чем занимается судмедэксперт?

— Судмедэксперт — это человек, имеющий высшее медицинское образование, который занимается решением вопросов медицинского и биологического характера. В первую очередь, конечно, для правоохранительных органов, но не только. Эти вопросы могут касаться как умерших людей и их частей, так и живых людей, каких-то предметов или веществ биологического происхождения, медицинских документов.

— С какими заблуждениями о вашей работе вы чаще всего сталкиваетесь?

— Вообще баек, конечно, очень много разных. Начиная от того, что от экспертов всегда воняет, и заканчивая тем, что эксперты все как один употребляют пищу на рабочем месте, и так далее. Все они навеяны как раз штампами.

— А есть ли что-то, что вас до сих пор триггерит?

— Меня давно уже ничего не задевает. Я отношусь к этому совершенно спокойно, потому что все люди разные. Это то же самое, если спросить меня, чем занимается физик-ядерщик: я буду иметь только общее представление. Люди не знают нашей работы, и это не их вина.

Поэтому меня это нисколько не раздражает, тем более что смысла в этом раздражении никакого нет. Гораздо проще об этом говорить чаще и давать информацию людям, чтобы они избавлялись от этих предрассудков.

— Судмедэксперт — очень киношная профессия. Есть ли какое-нибудь художественное произведение — кино, книга и так далее — где вашу работу показали бы правдоподобнее всего?

— Я не знаю таких. Угу. Но я активно ими и не интересуюсь. Может, где-то что-то есть, но я не отслеживаю это, мне неинтересно.

— А вы в свободное от работы время не интересуетесь, как показывают вашу профессию, допустим?

— А я точно знаю, что показывают неправильно. Я уже столько раз с этим пытался что-то сделать, что мне стало просто всё равно. Я не пытаюсь лишний раз что-то там выяснить, какие-то выявить нарушения здравого смысла, потому что их и так там хватает. Я просто это исключил из своей жизни. Работа — это работа, а вне работы у меня куча других интересов.

— Расскажите, кто приходит к вам на лекции. Есть ли какой-то портрет слушателя?

— Люди разные, но если взять усредненный портрет, то это молодая женщина 35 лет или даже моложе.

— Вы как-то это объясняете для себя?

— Мне кажется, женщин и девушек всегда эта тема интересовала больше. Наверное, они изначально более романтические натуры, и их привлекала эта тема во все времена: те же детективы и так далее.

— Истории о вампирах и упырях появились в народе в том числе из-за якобы растущих у мертвецов волос и ногтей. Как объяснить это наблюдение с точки зрения науки?

— После наступления смерти не растут ни волосы, ни ногти. Это все байки, которые передаются из поколения в поколение. Связано это исключительно с естественными посмертными изменениями. В первую очередь с пересыханием кожи. Ничего здесь мистического нет абсолютно.

— А насколько сильно вообще может измениться внешность человека после смерти? Может ли быть такое, что его вообще не узнать?

— Да, конечно. Это связано с двумя причинами. Во-первых, это изменение самого тела. Посмертные изменения могут протекать по-разному, и чем больше времени прошло с момента смерти, тем они могут быть, подчеркиваю, могут быть, выраженными и могут иногда действительно деформировать внешний вид человека, как по цвету, так и по форме.

Второй большой момент — это личное восприятие родственников, потому что они находятся и так в стрессовом состоянии. Для них само по себе явление, когда они видят мертвым человека, с которым проводили многие годы жизни, — это потрясение и шок. [Родственники] просто на уровне подсознания не хотят верить, что это их человек.

— Как происходит процесс разделения человека на органы, когда он становится донором?

— Во-первых, никто никого не разделяет, я всегда против использования таких слов относительно человеческого организма. Иногда говорят еще «разбирают на органы». Особенно меня бесит, когда люди говорят «потрошат».

— Как тогда корректно будет выразиться?

— Это называется изъятие органов для трансплантации. Но это не делают в моргах. Пока тело доберется до морга, оно станет совершенно непригодно для трансплантации. То, что в морге изымают какие-то органы, — это байка, в этом нет смысла никакого.

Такое изъятие происходит только в больницах, когда у человека регистрируется смерть мозга. Но, опять же, надо понимать, что они бывают крайне редко, потому что найти подходящего донора — это очень сложный процесс. Такого, чтобы на любого человека прямо в реанимации накинулись и начали что-то изымать, — такого не бывает никогда.

— А как выглядит тело после этой процедуры?

— После изъятия всё абсолютно ушивается. Составляется протокол изъятия, где расписываются все манипуляции, какие были разрезы проведены, где, что было изъято, как зашито, и вместе с этими документами тело направляется в морг.

— Насколько мифологична история с продажей органов?

— Это вообще невозможно сделать. Во-первых, изъять орган правильно нужно уметь. Потому что малейшее нарушение — и смысла в нем никакого не будет. Во-вторых, нужно уметь его правильно транспортировать. Это очень серьезная задача.

Я допускаю какие-то подобные вещи в странах, где существует какой-нибудь военный беспредел, например. Но в нашем государстве это исключено по определению. Это невозможно сделать. Люди, которые имеют отношение к медицине, прекрасно это понимают. Но для обычных людей, конечно, это понять бывает довольно сложно.

— Иногда найденные останки представляют собой лишь кости. Какую информацию может получить судмедэксперт, изучив их?

— Это зависит от состояния костей. Если это относительно целый скелет, то возможностей гораздо больше. Если это какая-то отдельная кость или часть, то здесь возможностей меньше.

Но в любом случае мы можем установить пол, возраст, рост человека, расовую принадлежность, а еще давность захоронения, если это под землей найдено. И плюс некоторые индивидуальные особенности, если они имеются.

— Еще, наверное, травмы какие-нибудь?

Да, например, связанные с костной травмой или патологией. Но всё равно, конечно, круг этих вопросов, на которые эксперты отвечает, гораздо уже, чем при исследовании обычного трупа.

— Есть ли у вас в практике случай, связанный именно с очень старыми останками?

— Были такие случаи, да. Я не очень люблю в интервью травить байки, это нескромно. Но в моей практике было несколько раз, когда при эксгумации скелетированного трупа совершенно случайно была обнаружена и причина смерти, и после этого был найден убийца, собственно говоря.

В одном случае человека в живот несколько раз ударили отверткой. Повреждение на поясничных позвонках, которое можно было легко пропустить, помогло установить причину смерти.

Во втором случае это была огнестрельная травма из самодельного пистолета, когда опять же при очень-очень тщательном исследовании были обнаружены две самодельные свинцовые пули, застрявшие в костях черепа. Поэтому, в каком бы состоянии тело нам ни доставили, оно обязательно исследуется очень тщательно. Причем чем хуже оно выглядит, тем дольше исследуется.

— Давайте попробуем восстановить рабочий день судмедэксперта.

— Всё зависит от конкретного региона и населенного пункта. Если это какое-то большое бюро — областное, например — это одна ситуация. Если это небольшое районное бюро, то совсем другая. И эксперты там выполняют разные функции. В крупном учреждении, как правило, узкое разделение между специальностями внутри судебной медицины.

Если это районное или межрайонное отделение, то там эксперт — это универсальное такое существо, которое занимается всем абсолютно. И на места выезжает, и в суды ходит, и с живыми работает, и трупы вскрывает, и так далее.

Но рабочий день у нас, если мы имеем в виду танатологов, то есть людей, которые работают с мертвыми телами, сокращенный, потому что наша работа пока еще считается вредной. До ночи никто никогда на работе не сидит.

— А судмедэксперт хорошо зарабатывает в России?

— Как говорил Михаил Михайлович Жванецкий, зарплата у меня хорошая, но маленькая. Я не знаю, есть ли у нас хоть какой-то врач, который был сказал, что его работа оценивается адекватно и он доволен своей зарплатой. Я не думаю, что хоть один человек найдется.

— Бывали ли в вашей практике случаи, когда вы ошибались?

Да, конечно. Эксперт тоже человек, а человек ошибается. У меня было два или три таких случая, но не больше точно. Все они были связаны с усталостью и тем, что приходилось работать очень много.

В одном случае я перепутал право и лево. Грубо говоря, везде в описании была правая нога, а в выводах все говорилось про левую. Естественно, это считается противоречием в выводах, и меня вызвали в суд, где я всё объяснил, и вопрос был снят.

Второй момент был связан с небольшим недообследованием. Произошло ДТП, и, скажем так, причины смерти были установлены правильно. Но некоторую процедуру, которую нужно было сделать, я не сделал, просто потому что забыл от усталости. Я тогда был еще очень молодым экспертом.

Мне на это указали, что совершенно правильно. И это был урок на всю жизнь: в каком бы ты состоянии ни был, ты всё равно должен делать то, что тебе положено. Но эксперты, да, бывает, ошибаются, и ничего в этом особенного нет.

— Какая часть работы всё еще остается для вас тяжелой спустя время?

— Для меня нет ни технических сложностей, ни моральных. Самое тяжелое в целом по нашей работе сейчас — это то, что эксперты во многих местах часто вынуждены работать на потоке. Эксперт из штучного специалиста, который занимался раньше своими непосредственными обязанностями, сейчас вынужден стоять на потоке. Когда количество работы увеличивается, снижается ее качество. Это закон такой.

— Может ли вас всё еще напугать или впечатлить вид мертвого тела?

— Знаете, не пугали тела меня никогда. Я же осознанно выбрал эту специальность. Не бывает же так, что молодой доктор выбирает себе специальность судмедэкспертизы, приходит на работу, а там вдруг трупы. И пугается.

А вот впечатлить — да. Удивляет каждое тело, и по разным причинам. Не бывает двух одинаковых тел. Я специально не говорю слово «труп», потому что людей это слово иногда отпугивает.

— Как работа вас могла поменять? Может быть, близкие говорят, что вы изменились?

— Я считаю, что принципиально никаких изменений не произошло, профдеформации у меня нет абсолютно.

— А в чем может проявляться профдеформация?

— В пошлости, в первую очередь. В пошлости человеческой по отношению к смерти.

— В смысле, циничными становится?

— Не совсем. Есть здоровый цинизм — это определенного рода барьер, который помогает сохранить свое душевное здоровье. Это у каждого врача есть. Я говорю именно про пошлое отношение к смерти. Пошлый юморок, который иногда черным называют, желание как-то покрасоваться на этой теме. Ничего этого у меня нет. Я просто стал больше ценить жизнь и, скажем так, практически безукоснительно соблюдать те самые правила, которые есть в человеческом обществе.

— Мой последний вопрос как раз связан с пошлостью и циничностью. Есть ли, на ваш взгляд, моменты, когда над смертью можно и нужно смеяться? Или таких случаев нет?

— Я считаю, что этого нельзя делать категорически. Один мой знакомый журналист говорил: «Слова значат». К смерти надо относиться с огромным уважением. Нельзя, нельзя пошлить на эту тему, нельзя на эту тему плохо юморить. Многие люди пытаются это делать, но качественный черный юмор практически не встречается.

Я понимаю, что это своего рода самозащита от своего собственного страха перед смертью. Но тем не менее выглядит это очень плохо. Смерть не та тема, над которой можно подхихикивать.