«Мы часто живем как Маугли». Девять признаний Максима Аверина

Народный артист России Максим Аверин называет себя нетелефонным человеком и считает зрителя соучастником. В этом и не только актер признался «Чита.Ру» во время Забайкальского международного кинофестиваля.

Ниже приводится отредактированная расшифровка «Редколлегии» от 8 июня.

Мы всё время отмахиваемся от него, думаем, что надо бежать. А на самом деле в утренних часах заложено столько всего прекрасного. Я утром встаю в 06:00. Я это очень люблю. Утренние часы самые сладостные. Как ты день начнешь, так он и пойдет. Я не люблю бежать утром. Ненавижу просто. Мне надо заранее встать, погулять с собаками. Это и есть ритуал. Сказать, что он какой-то там магический — да нет. На самом деле, чтобы найти чудеса, надо просто иногда выходить во двор.

Утром телефон я исключаю. Только ради музыки. А вечером я уже приезжаю в таком состоянии, что мне не до телефона. Я вообще не телефонный человек. И, честно говоря, когда пошли все ограничения по мессенджерам, я обрадовался.

Но ты не можешь, конечно, жить в отрыве от социума, не можешь не замечать, что вокруг происходит. Конечно же, я в курсе всего этого. Но нельзя жить вот так: [уткнувшись в телефон]. Я стал замечать, что все так живут. А я живу не так. Но я такой всегда был. Я не могу сказать, что это приобретенное — просто, наверное, что-то я стал понимать с годами, делать уже специально. Специально откладывать телефон, чаще читать. Я читал всю жизнь много, книги как-то мне больше приносят удовольствия.

Для меня публика — это мой друг, мой диалог с ним возникает во время спектакля. Если зритель зевает, значит, это что-то со мной не то. Но зритель — соучастник. Я его называю соучастником. Если он выходит после спектакля, у него холодный нос и ничего не произошло, температура в пространстве нашем не нагрелась, то, наверное, это моя проблема.

Это разные способы существования. Это всё равно, что вы летчик, и вдруг вам сказали: «Вы подводник». Кино — искусство интимное, там можно обмануть зрителя. Обмануть в хорошем смысле, так как фантазия оператора безгранична. В театре так невозможно. Не то чтобы я ставлю театр выше, хотя, наверное, это правильнее, потому что театр невозможно зафиксировать. В фиксации есть что-то такое смертельное. Особенно когда в кино снимаешься, и потом получается это очень плохо, то потом ты мучаешься, потому что это остается. Ну сейчас проще: цифру слил, и всё.

Сейчас художник, фотограф может сделать 145 кадров. А большие художники презирали цифру, потому что есть пленка. Но это эксклюзив. Как только кино оцифровали — для меня оно стало плоским. Оператор работал с пленкой, он ею занимался, он делал так, чтоб выдержка или засветка правильная, или что-то еще. Великие мастера работали с пленкой.

Я когда своих студентов спрашиваю: «Вы знаете, кто такой Эйзенштейн?» — они не знают. Моя задача как худрука, как педагога им рассказать про это, чтобы они были в курсе. Потемкинская лестница, которую снял Эйзенштейн, — это мировая классика. И флаг в конце фильма — почему он красный? Это сейчас компьютер включил, раскрасил, а тогда вручную Эйзенштейн в черно-белом кино раскрасил красный флаг.

Артист может быть великолепным, но как педагог — нет. Почему? Потому что он может показывать, как сыграть. А надо учить, что сыграть, объяснить, подвести студента к образу, к теме произведения, а не показать, как сыграть. Как — это легко показать. Но студент не должен быть повтором. Он должен сам становиться творческой индивидуальностью. Он должен сам пройти этот путь — от зарождения роли к спектаклю.

Я вижу потенциал студентов. На вступительных экзаменах я лично отсмотрел 4000 человек. Сейчас сначала присылают видеозаявку. Это первое прослушивание. И в этом проще, потому что ты как бы сразу видишь: твой — не твой. Потом первые очные прослушивания, они сильно отличаются от того, что ты видел на видео. Просто есть органика, есть энергия. Заходит твой будущий студент — и ты же уже знаешь, что он будет у тебя учиться. Это какой-то энергетический теплообмен происходит и интуиция.

Хотел бы я для них лучшей жизни? Конечно. Но это профессия испытаний, везения, удачи, вовремя поймать свой шанс, вовремя попасть в руки мастера, следующего мастера. Потому что институт — это не конечное обучение. В этой профессии, как и в любой другой, обучение — вся жизнь.

Он [студент] может что-то не уметь еще, поскольку он как ребенок, ну что там, 16–17 лет, он же еще не знает себя, не знает, как врать. Это дальше уже человек приучается, обучается, он уже пытается, чтобы не стало больно, делать обходные пути. В 16 лет врать не умеешь. И если даже он хочет соврать — у него это не получается.

И когда я их ловлю на этой маленькой пакости, когда они пытаются от меня что-то скрыть, я же вижу это, мне же надо как бы порицать их, поругать, но при этом я внутри себя просто умираю со смеху, как они на это ведутся.

Но самое лучшее то, что у них есть, — это 16 лет. Это самое крутое. Потому что потом можно всему научиться: держаться в кадре, давать интервью маломальские, в профессии состояться. Я попал в свои 16 лет в передел другого мира. Я выжил, а многие нет. Кто-то сломался, кто-то потерялся. А я шел служить. Нас так воспитывали — служить профессии.

Человеку необходим вдохновитель, чтобы произошло возрождение. Путь человека — это путь к свету. Что такое свет? Это Бог. Веруете вы или не веруете, я сам не особо прямо соблюдающий каноны и всё остальное. Я верую, но у меня свой Бог. Я знаю только одно: путь к свету, свет — это Бог. И человек, идя к этому свету, должен хотя бы прикоснуться к стопам его. А это познание. А познание — это образование.

Мы часто живем как Маугли, который, когда пришла весна, не понимал, что с ним происходит, и не понимал, как с этим совладать. Но то мультик, а то человек. И когда он образовывается, когда он открыт миру, когда он читает книги, слушает музыку, пытается разбираться, он может не понимать ничего в картинах Микеланджело, но они его впечатляют, и он пытается распознать — какой-то винтик начинает работать. Это и есть познание. А значит, он открывает еще одну дверь. А значит, он идет к свету. Вот и весь путь.

И всё достаточно просто, всё в руках человека. Проще сидеть, гундеть, говорить, что всё плохо: плохая эта, плохая погода, не дали, недодали, а вот я родился бы в семье олигархов… Ну и чего?

Василий Макарыч Шукшин — человек плоть от плоти своей земли. Сейчас многие думают, что это какое-то ретро. Я читаю его рассказы — он актуален как никогда, именно сейчас, при этой цифровизации, при этом глобальном всеобщем потеплении и размозжении мозгов того, что происходит сейчас. Просто читаешь и думаешь: «Боже мой! Мы Россия». Отбросьте всю шелуху. Что останется? Человек с его не теми потребностями, которыми мы окружили свою жизнь. Вы обратили внимание, что сейчас едешь — руками что делает человек? Мы только видим бесконечные эти маркетплейсы. Купи, продай. А что дальше будет?

Я бы очень хотел прожить творческую, интересную жизнь подольше, потому что мне кажется, что я как-то хорошо перехожу от времени ко времени своего летоисчисления. Мне кажется, что жизнь мне подбрасывает такие интересные творческие испытания и в театре, потому что я уже в одном театре служил, в другом. Сейчас вот в «Ленкоме» служу. При этом у меня есть свои театральные проекты и телевидение, которое в моей жизни появилось. Это публицистика, когда начали что-то там печатать, мои какие-то стихи, или же преподавательская деятельность, или кино. Я люблю учиться.